ephgraphic: (Default)

Ч.24 КРОВЬ С МОЛОКОМ

Инженер Андерсон и инженер Юхансен заказали кофе, и Андерсон принялся разлагольствовать.
Будучи по натуре молчаливым, он всегда приходил в приятное расположение духа после еды, что побуждало его говорить много. Слушать его было интересно - он был старше, много повидал и умел расположить к себе. Порой он давал советы, как правило, исключительно дельные.
- В жизни всё нужно попробовать, - рассуждал Андерсон, - иначе как будто и не жил! Вот Вы, коллега, знаете ли Вы какие восхитительные блюда есть на свете?
- Не знаю, - отвечал Юхансен.
- То-то и оно! Не знаете. А я знаю, ибо много путешествовал. Подумайте над этим - жизнь коротка!
И Юхансен задумался. Весь вечер он размышлял над сказанным, и только будучи уже дома, пришёл к выводу, что инженер Андерсон прав. "Действительно, что я в жизни видел, кроме родного завода, что ел, кроме рыб и молюсков? Ничего. Разве это хорошо? Нет. А значит что-то не так, и нужно это исправить, пока не поздно!" - решил Юхансен засыпая.
На следующий день он отпросился в бессрочный отпуск, снял в банке все свои сбережения, вставил алмазные зубы и купил билет на самолёт.
Три долгих года колесил он по свету, набираясь впечатлений и вкушая восхитительные блюда, которые за долгие годы своего существвования изобрело человечество. Ничего не осталось неиспробованным, и наконец пришла пора возвращаться. Вернувшись, он сразу же позвонил инженеру Андерсону и пригласил его в ресторан, чтобы отблагодарить за совет и поделиться впечатлениями. Инженер Андерсон был свободен и вскоре, обменявшись крепкими рукопожатиями, они уже сидели за столиком в ресторане.
- Ну что, закажем? - спросил инженер Андерсон лукаво и, не дожидаясь ответа, подозвал официантку.
Официантка Хельга, дочь пекаря Карлсона, была чудо как хороша. За время отсутствия Юхансена, она из нескладной девочки-подростка превратилась в настоящую красавицу.
Хельга внимательно выслушала пожелания, записала всё в книжечку и, сделав книксен, побежала исполнять заказ.
- Аппетитна, правда? - спросил Андерсон, глядя, как инженер Юхансен провожает девушку затуманившимся взором. - Кровь с молоком!
- Что-о? Только посмейте! - отрезал Юхансен, но тут же осекся и, желая сгладить впечатление, добавил. - Я только хотел пригласить её в кино.
- Ну что Вы, что Вы, - замахал на него руками Андерсон, чуть не поперхнувшись от смеха. - Я всё прекрасно понимаю. Даже в мыслях не было... дочку уважаемого Карлсона... ха-ха... к тому же я уже не тот, и она мне, знаете ли ... ха-ха...не по зубам!
ephgraphic: (Default)

Ч.23 ВСЕМУ ЕСТЬ ПРЕДЕЛ


Утро выдалось солнечным. Дул свежий ветерок, донося запахи вчерашнего леса и птиц, которые жили в нём парами. Парами - не так скучно.
Из окон шумело чайниками и пахло яичницей - люди завтракали перед работой. Но не все. Некоторые завтракали просто по привычке, которая - как известно - второе счастье. Наверное, так оно и было - они действительно были счастливы, иначе трудно объяснить то непостижимое упорство, с которым они завтракали каждое утро в одно и то же время. Можно было, конечно, не обращать внимания или сделать вид, что ничего не происходит, или, в крайнем случае, поискать другое объяснение, но стоит ли? Стоит ли искать другое объяснение, даже если можно? Можно всё понять при желании, но стоит ли принимать? - вот в чём вопрос. 
Пожалуй, всё-таки нет. Нет,  даже если очень хочется и даже если есть объяснение. И каким бы оно ни было - всему есть предел, в конце концов!
ephgraphic: (Default)

Ч.22 ЗАЧЕМ?

Юридический советник по вопросам недвижимости г.Бронштейн был в двух шагах от дома, когда его окликнули. Он остановился и обернулся. От стены дома напротив отделился невысокого роста человек в мятом костюме и, заметно нервничая, приблизился к г.Бронштейну.
- Простите великодушно, Вы не подскажете который час? - спросил человек.
- 18 часов 12 минут, - ответил г.Бронштейн, поглядев на часы.
- Ну и зачем? - неожиданно спросил человек.
- Что зачем? - удивился г.Бронштейн.
- Зачем это? - спросил человек, разводя руками.
- Что - это? - спросил г.Бронштейн, с изумлением глядя на чудака.
- Вот Вы - человек культурный, образованный, - сказал чудак, с видом знатока. - Вот и скажите на милость, зачем мне знать, который час, если завтра может быть всё, что угодно? - спросил он взволнованным голосом. - Понимаете, всё, что угодно! - повторил господин, широко раскрывая глаза.
- Не знаю... - ответил г.Бронштейн ошарашенно.
- Ну вот и я говорю... - задумчиво произнёс человек. - Хотя, собственно... - спохватился он, извинился за беспокойство и, вернувшись на исходную позицию, погрузился в размышления.
Г.Бронштейн, подмедлив, вошёл в парадную. Поднявшись по широкой мраморной лестнице на второй этаж, он остановился перед массивной дубовой дверью с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано его собственное имя с вензелем, и нажал на кнопку звонка. Дверь отворилась и г.Бронштейн вошёл в просторную прихожую. Поцеловав жену, вручив ей шляпу и трость, он проследовал в столовую, где его ждал красиво сервированный стол.
Ужин был великолепен, и г.Бронштейн забыл чудака с улицы, но когда насытившись, он c коньяком и трубкой устроился в уютном кожаном кресле среди бесценных сокровищ своей библиотеки, чудак снова возник у него перед глазами.
"Действительно, зачем, если завтра может быть всё, что угодно? - вновь подумалось г.Бронштейну. "Всё что угодно!!! - вдруг дошло до него. - Но за что?" - подумал г.Бронштейн, чувствуя, как в нём поднимается протест против такой вопиющей несправедливости.
ephgraphic: (Default)

Ч.21 ЭХО ВОЙНЫ


Генерал Лефевр пришёл вовремя, ровно в десять. Он всегда приходил в одно и то же время - сухой, подтянутый, - брал свой кофе и шёл к столу у дальней стены.
Когда он появился в кафе впервые, некоторые пытались свести с ним знакомство, но генерал на контакт не шёл. Он сидел безучастный, не откликаясь на робкие попытки заговорить с ним, пил кофе, а по лбу его, изрезанному  морщинами, метались тени.
Вначале все недоумевали, почему генерал не реагирует, но потом кто-то догадался, что он, скорее всего, глух в результате контузии, полученной в одном из многочисленных сражений, в которых принимал участие. "Эхо войны. Он не слышит нас из-за эха войны!" - пояснил один из завсегдатаев с поэтическим складом ума, и все охотно согласились с ним.
Сомнений, что генерал участвовал в сражениях, ни у кого не было - весь его облик свидетельствовал, что не только участвовал, но и совершил немало подвигов. Но герой ничего не рассказывал о себе, и завсегдатаям пришлось довольствоваться слухами. Говорили, что он никогда не кланялся пулям и никогда не отступал, даже в самых критических ситуациях, а однажды, когда армия дрогнула, генерал в одиночку пошёл в атаку и сбросил янычар в Тибр.
Рассказывали, что однажды, в ту пору будучи ещё молоденьким лейтенантом, он отбил у турецкого паши пленную княжну из восточных земель и влюбился в неё по уши, но та сбежала с интендантом, разбив спасителю сердце. Такие разговоры велись, главным образом, среди женской половины и некоторые матери семейств были готовы немедленно бросить всё и последовать за ним на край света, но генерал никуда не спешил и, будучи неприхотливым, довольствовался кокотками, которые, желая скрасить будни старого воина, дарили ему любовь.
Слухи множились, и вскоре генерала стали узнавать в лицо на соседних улицах, но и там никому не удалось побеседовать с ним, в результате чего  злые языки, не осмеливаясь отрицать "огонь и воду", стали утверждать, что герой глух из-за "медных труб". Но генерала это, похоже, нисколько не заботило, и он продолжал нести бремя славы стойко.
Вот и сейчас, покончив с кофе, он встал и, не сгибаясь под взглядами посетителей, направился к выходу. В дверях его, как всегда, окликнул хозяин:
- Мой генерал! - сказал хозяин и вдруг, вместо обычного напоминания заплатить, робко добавил: - Позвольте предложить Вам абсент ... за счёт заведения.
В кафе воцарилось молчание, и генерал, видимо застигнутый врасплох тишиной, остановился и обернулся.
- За счёт заведения! - повторил хозяин, воодушевляясь.
Генерал вопросительно посмотрел на хозяина. Вне себя от радости, тот схватил бутылку абсента, дрожащими руками наполнил самую большую рюмку до краёв, подвинул её на край стойки и с мольбой посмотрел на героя. И тогда генерал подошёл к стойке, взял абсент, не поморщившись опрокинул его в иссушенную глотку, вернул рюмку и вышел вон.
В кафе поднялся восторженный гул, что вывело хозяина из оцепенения. Он посмотрел на посетителей - все взоры были обращены к нему.
И тогда, вызывающе взглянув на двух кокоток, подкрепляющихся омлетом после бурной ночи, хозяин бережно взял обеими руками генеральскую рюмку, торжественно поднял её, как поднимают трофеи, и решительно заявил, обращаясь уже ко всем:
- Ни у кого нет исключительного права чествовать героя!
ephgraphic: (Default)

Ч.20 ПРОФЕССОР БРУНО

Профессор Бруно знал о жуках всё, а себя считал гораздо менее совершенным. Поэтому так и не женился. Но в общем, жизнь профессора  устраивала без каких-либо усилий с его стороны: студенты восхищались, от аспирантов отбоя не было, коллеги уважали - то на конференцию пригласят, то на симпозиум с докладом. И он покупал билет, бросал в сумку пару сорочек и летел, куда позовут.
Однажды, вернувшись с симпозиума, он вышел из дома, чтобы перекусить в ближайшем кафе. Официант обслужил его по самому первому классу и, получив щедрые чаевые, спросил:
- Спасибо, профессор, как съездили?
- Чудесно! Всё было замечательно! - отвечал профессор.
- Ну вот и убирайся, откуда пришел, - сказал официант, ласково улыбаясь.
- Спасибо! - ответил профессор и вышел на улицу.
Только на улице до него дошёл смысл сказанного.
- Странно, - подумал профессор - я же его с детства знаю. Это ведь его матушка нам стряпала ... или не его? Тогда зачем он это?
Но времени на раздумья не было. Профессор связался с маклером, продал квартиру, доставшуюся ему в наследство от прадеда, бросил свежие сорочки в сумку и поспешил на самолёт.
- Что-то здесь не так, - думал профессор по дороге на конференцию. - Можно ведь было сделать по-другому ... только, что? 
А с другой стороны, что он мог сделать, если у него одни жуки на уме?
ephgraphic: (Default)

Ч.19 ЧУДЕСНОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ

Один закоренелый преступник прочитал в газете, что в городской музей привезли необыкновенной красоты жемчужину, и у него тотчас созрел план её украсть. Не откладывая в долгий ящик, он нарядился бухгалтером и, взяв под мышку потрёпанный портфель с оторванной ручкой, отправился на рекогносцировку.
На входе его остановила пожилая женщина - по виду билетёрша - и вежливо предложила сдать портфель на хранение. Преступник сдал портфель, получил номерок и заплатил за вход. Билетёрша аккуратно придавила билетную ленту деревянной линейкой, ловко оторвала билет и с улыбкой вручила преступнику.
- Профессиональная работа, - подумал преступник, настораживаясь.
Но не подав виду, он взял билет и проследовал вестибюль. Будучи очень опытным, он не устремился тотчас к цели, а принялся - для отвода глаз - изучать стенды с ежемесячной экспозицией - на этот раз выставкой макроме городских рукодельниц. Изредка бросая взгляд в сторону дремлющей у входа билетёрши, он чувствовал, что та неотступно следит за ним сквозь прикрытые веки.
Наконец он решился. Сказав: "Ну-ну!" - самым, что ни на есть беспечным голосом, преступник направился ко входу в заветный зал. Но сон билетёрши, как и предполагалось, оказался мнимым.
- Молодой человек, - произнесла билетёрша, не открывая глаз, - не забудьте надеть тапки.
- А-а, сука! - инстинктивно подумал преступник, глядя на широкие войлочные тапки. - Тапки - чисто браслеты, век воли не видать!
Но опять не подав виду, он нацепил тапки поверх неоднократно проверенных в деле ботинок армейского образца и прошаркал в зал. Осторожно лавируя между экспонатами, он краем глаза заметил ещё одну особу - по виду музейную смотрительницу, - которая сидела на стульчике у пыльной портьеры. На коленях у неё лежал клубок шерстяных нитей, в руках мелькали спицы. Смотрительница вязала практически вслепую, поскольку взгляд её поверх очков, сидевших прямо на кончике крючковатого носа, был устремлён прямо на преступника.
Ему стало и вовсе по себе, а по спине заструился пот, когда он понял, что стоит ей взмахнуть рукой и он сразу же будет как тот жук на булавке, которого он видел на экскурсии в зоологическом музее в далёком детстве.
- Попал! - подумал преступник, но отступать было поздно, и вскоре он очутился возле стенда с предметом своих вожделений.
Жемчужина и вправду была прекрасна - игра стоила свеч! - но преступник никак не мог сосредоточиться, поскольку мысли разбегались между смотрительницой, которая сверлила его глазами и распахнутым настежь окном, за которым блистало весеннее солнце и падал тополиный пух, и, честно говоря, ему захотелось немедленно оказаться снаружи, чтобы полежать где-нибудь на травке и подышать свежим воздухом - в зале было весьма душновато. Но он, конечно же, не бросился к окну, поскольку это могло вызывать подозрение у той, которая не преставая мелькала спицами, и неизвестно, что было у неё на уме. Ноги, между тем, стали стали совсем ватными, но сделав над собой усилие, преступник бодро развернулся и миновал смотрительницу с таким беспечным видом, на который только был способен в сложившихся обстоятельствах.
- Ты, милок, ещё приходи! - бросила ему вслед смотрительница.
- Всенепременно! - ответствовал преступник, поёживаясь.
Получив на выходе свой портфель, он сорвал с ног ненавистные тапки и выскочил наружу. Отбежав за угол, он сдвинул на затылок дырчатую белую шляпу, отер со лба пот, заливавший ему глаза, промакнул платком шею и, оглянушись, увидел, что к нему, опираясь на клюку с железным наконечником, медленно приближается старуха с нейлоновой сеткой в руке. Преступник нащупал в кармане кастет и замер, готовый к любому развороту событий, но старуха, не обращая на него внимания, метнулась в сторону и, рысцой перебежав дорогу, пристроилась в хвост очереди на противоположной стороне улицы.
- Внучкам яблочек купить хочет, - неожиданно подумал преступник и онемел, потрясённый этой, казалось бы, вполне безобидной мыслью.
Он закрыл глаза и потёр виски, чтобы восстановить привычный ход мыслей. Но ни один преступный замысел не возник у него в голове. Тогда он постучал себя кулаком по груди, чтобы пробудить злое начало в сердце, но сердце оставалось глухо. И тут им овладело отчаяние, но в следующий миг оно сменилось таким душевным подъёмом и таким ощущением безграничной свободы, какое он не испытывал даже тогда, когда в последний раз откинулсяся с кичи!
И ему стало предельно ясно, что он просто обязан завладеть этой жемчужиной, чтобы она всегда служила ему напоминанием этой минуты - минуты, когда он твёрдо решил завязать!
ephgraphic: (Default)

Ч.18 ВЕРНОПОДДАННЫЙ ГРАЖДАНИН


Как-то раз в одной стране жил верноподданный гражданин, который неустанно трудился на благо общества и исправно платил налоги. Однажды, заплатив налоги, он вернулся домой и сел пить чай, но не успел он сделать первый  глоток, как в дверь позвонили. Гражданин подошёл к двери, открыл её и увидел почтальона.
- Вам правительственная телеграмма, - сказал почтальон. - Получите и распишитесь.
Гражданин расписался, взял телеграмму и вернулся за стол. Надев очки, он уважительно поднёс телеграмму к глазам.
- Уважаемый гражданин, - писало ему правительство, - Вы забыли заплатить налоги. Будьте добры, заплатите пожалуйста.
- Как же так? Не может быть! - подумал гражданин и отправился на почту, чтобы всё уладить. Подойдя к окошку он попросил телеграфиста передать правительству, что он уже всё заплатил и вернулся домой. Но в почтовом ящике его уже ждала новая телеграмма.
- А вот и не заплатил, вот и не заплатил! - писало ему правительство. - Будьте добры заплатите, а то нам будет нечем платить зарплату населению.
Гражданину стало неловко, что из-за него задерживается зарплата, и он вернулся на почту, достал кошелёк, исправно заплатил налоги и с чувством выполненного долга вернулся домой. Но только он вставил ключ в замочную скважину, как его окликнули. Гражданин обернулся и увидел почтальона.
- Вам опять правительственная телеграмма. - улыбнулся почтальон. - Получите и распишитесь.
Гражданин подошёл к окну и внимательно прочитал содержимое.
- Уважаемый гражданин, - писало ему правительство. - Вы опять забыли заплатить налоги. Будьте добры, заплатите пожалуйста.
- Не может быть! - подумал гражданин. - Это какая-то ошибка! - и отправился на почту. Подойдя к окошку, он всё рассказал телеграфисту.
- Странно, - сказал телеграфист. - Конечно же я прекрасно Вас помню. Но... - вдруг добавил он. - Постойте-ка, скажите, а о чём Вы думали, когда платили?
Гражданин вопросительно посмотрел на телеграфиста.
- Ну, я имел ввиду: какие мысли пришли Вам голову после уплаты?
- То есть как, какие? - удивился гражданин. - Естественно я возвращался домой с чувством выполненного долга.
- Вот! - радостно вскричал телеграфист. - Вот видите!
- Что?
- Вы возвращались "с чувством выполненного долга" - вот, в чём проблема! - сказал телеграфист.
- А в чём тут проблема? - ещё больше удивился гражданин.
- А в том, что выполнив свой долг, Вы конечно же поступили как законопослушный гражданин, но не как верноподданный! - торжествующе воскликнул телеграфист.
Гражданин недоумённо посмотрел на телеграфиста.
- Поймите, когда Вы исправно выполняете свой долг, Вы как бы делаете правительству одолжение, тем самым вынуждая его Вас отблагодарить, тогда как всё должно быть наоборот, если, конечно, Вы претендуете на честь быть верноподданным! - пояснил телеграфист.
Густая краска стыда залила гражданину щёки.
- Что же мне делать? - спросил он через какое-то время. - Может отправить благодарственную телеграмму? - добавил он растерянно.
- Пожалуй, нет, благоприятный момент упущен. Нужно, чтобы одновременно! - многозначительно произнёс телеграфист.
Гражданин достал кошелёк и, ни на миг не переставая благодарить и восхвалять правительство, уплатил всё до последней копейки. Затем, утерев пот, он с надеждой посмотрел на телеграфиста. Тот плакал. Затем, смахнув слёзы, телеграфист встал и крепко пожал гражданину руку.
- Давно такого не видел! - с чувством сказал телеграфист. - Очень искренне! Отличная работа!
Гражданин поклонился и вышел на улицу.
Вся дорога домой прошла как в счастливом сне, и только перед проверкой почтового ящика он немного напрягся, но ящик был пуст. Затем, открывая дверь, он снова почувствовал лёгкое напряжение, но на этот раз никто его не окликнул.
Усевшись допивать чай, он вопросительно посмотрел на дверь, но звонок молчал. И тогда он встал, закрыл глаза и торжественно восхвалил правительство в таких прекрасных выражениях, которые подсказало ему его чуткое сердце.
ephgraphic: (Default)

Ч.17 КОЛИЧЕСТВО ПЧЁЛ


Как-то раз форели захотелось кисленьких яблочек.
- Ты часом не того? - спросила её подруга.
- Да нет, просто от рыбы уже тошнит, - сказала форель, выбралась на берег и пошла в сад.
В саду росло очень много травы и благоухающих цветов, которых трудолюбиво опыляли пчёлы.
- Хорошо, когда много цветов - красиво! А вот пчёл многовато будет... - подумала форель, но тотчас осеклась, поскольку ей было известно, что решения такого уровня - скольким пчёлам летать в саду - принимаются не по дороге за яблочками, а в соответствующей инстанции. Но, как говорится: легко сказать, да трудно сделать! - и ей пришлось немало потрудиться, чтобы отбросить посторонние мысли и сосредоточиться на главном. И только убедившись, что ментал кристально чист, форель сделала пару глубоких вдохов на всякий случай, хрустнула плавниками и полезла на яблоню. Вскарабкавшись, она расположилась на толстой ветке, сорвала яблоко и принялась нарезать его перочинным ножичком.
На соседней ветке, тем временем, отдыхала пара грачей с выводком: отец дремал, мать начищала перья, а птенцы ели гусениц.
- Что-то рыбой воняет, - сказал вдруг младший сын.
- Это форелью. Она вечно яблоки ворует! - пояснил старший, у которого было больше жизненного опыта.
- Так обычно карпы воняют, - возразила сестра, никогда не упускавшая случая встрять.
- Не болтайте во время еды - поперхнётесь, - сказал отец, приоткрыв глаз.
- Оставь их в покое! Лучше б гусениц ещё наловил, - возразила мать и кинулась нацеловывать птенцов. - Кушайте, мои сладенькие, кушайте!
- Ах, маман! - пробурчал старший, отстраняясь. - Вы мне так причёску испортите!
Но маман, вместо того, чтобы отстать, взъерошила ему перья на голове:
- Красавчик мой! - и вернулась к своему занятию.
- Идиоты. Семья идиотов. Щас доем - пойду выскажу всё, что о них думаю, - подумала форель.
Она доела яблоко, но только собралась побеседовать с грачами, как в глазах у неё вдруг потемнело, уши будто ватой заложило, и всё сущее вокруг замерло в неподвижности, как если бы его залили  стеклом. И форели пришлось, так и не поговорив по душам, возвращаться в речку.
- Что смурная такая? - спросили её подруга.
- Да так, жабры пересохли, - процедила сквозь зубы форель.
- Опять грачи прилетели, - догадалась подруга. - Попади они в реку...
- Угу, - буркнула форель и полезла через пороги - икру метать, причём столько, сколько душа пожелает.  Уж в этом ей точно никто не указ!
ephgraphic: (Default)

Ч.16 ДРУГОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Однажды, когда солнышко блистало всё реже, а дни сделались короче, ворон возвращался домой с охоты. В пути его застала метель, и пришлось заночевать под крышей ветряной мельницы, которая стояла на краю поля. На чердаке было тепло, и он сразу уснул, а на рассвете его разбудил громкий стук.
Подскочив к окошку, ворон увидел мельника, который долбил ломом основание мельницы.
- Зачем? - подумал ворон и полетел вниз, чтобы понять.
Мельник - большой и лохматый - с силой колотил большую сосульку, которой лопасть примёрзла к земле.
- Привет! - сказал ворон, но мельник то ли не расслышал, то ли не захотел отвечать.
Тогда ворон повторил приветствие и захлопал крыльями, но мельник с досадой отмахнулся - мол, отстань, не до тебя!
- Ах, так! - подумал ворон и, взлетев, с шумом пронёсся у мельника прямо над головой.
- Сука, - зарычал мельник и, забыв про сосульку, погнался за вороном, но поскользнулся и, не удержавшись на ногах, влетел в сугроб.
- Ух ты! - восхитился ворон, который знал, что у мельника громкий голос, но не подозревал, что - талант. Он подождал, пока мельник выберется и, чтобы убедиться, что не ошибся в оценке, повторил маневр - мельник повторил кульбит ещё более эффектно.
- Нет, никаких сомнений! Если он продержится в воздухе секунд пять, его можно будет на ярмарке за деньги показывать, - подумал ворон, но, поскольку, опыта пилотирования мельников у него не было, он решил обратиться за советом и, покачав на прощанье крыльями, полетел к царю демонов Ашмадею.
Ашмадей был простужен и сидел, закутавшись в облако. Перед ним лежала толстая книга, в которой он делал пометки гусиным пером.
- А-а, дорогой! - обрадовался демон ворону, откладывая перо в сторону. - Сколько лет, сколько зим! Присаживайся. А я вот доклад для Сессии Воинств правлю. Сам понимаешь, помошники у меня - не ангелы. За ними - глаз да глаз! - хихикнул он. - Чайку?
- Не откажусь, - вежливо ответил ворон, и перед ним появилась чашка чая.
- А у тебя-то как дела? - поинтересовался демон. - Немецкий выучил?
- Более или менее, - ответил ворон. - Ну и память у старика! - мелькнуло у него в голове.
- Ну-ка повтори: das ist Trojanische pferd, - попросил демон.
- Das ist Trojanische pferd, - повторил ворон.
- Хорошее произношение! - похвалил Ашмадей. - Ну, да что это я, в самом деле? Ты-то с чем пожаловал: по делу или как?
- Да вот, неделю целую бьюсь и всё никак! - соврал ворон, излагая проблему.
- Погоди-ка, взглянуть надо, - попросил демон, исчезая.
- Нет, ничего не выйдет, - сказал он решительно, когда вернулся. - Этот вряд ли полетит.
- Почему? - спросил ворон.
- Мельники не летают, у них другое предназначение, - пояснил демон. - Нет, ну конечно, при определённых обстоятельствах может. Хочешь, давай его с крыши спихнём?
- Нет, нужно, чтобы - вверх,- отказался ворон.
- Даже не пытайся! - отрезал Ашмадей. - Слушай, а тебе зачем? - спросил он несколько раздраженно.
- Да я же говорю, неделю целую бьюсь. Жаль как-то бросать на полдороге! - повторил ворон, смущаясь.
- Плюнь! У тебя что, других забот нет? Жена как, дети? - поинтересовался демон.
- Да, вроде, в порядке: жена - дома, дети вот-вот должны опериться... - сказал ворон.
- Ну вот, видишь! А ты всё: мельник да мельник! - сказал демон. - Ещё чаю?
- Да нет, спасибо большое. Вы правы, мне пора, - сказал ворон, взлетая. - Будте здоровы!
- Ну вот, и не поговорили толком! - огорчился Ашмадей. - Но дела есть дела! А ты заходи, не забывай старика! - добавил он, помахав ворону на прощанье, и ворон полетел домой.
Кругом было белым-бело и тихо. Снегопад прекратился, на краю поля чернела мельница, но лопасти по-прежнему не крутились, а рядом в сугробе, широко раскинув руки и ноги, спал мельник.
- Видно, набирается сил, чтобы исполнить предназначение, - догадался ворон, пролетая над мельницей. - А всё равно жаль, что так вышло, неделя работы всё-таки. Хотя, с другой-то стороны, на кой мне этот мельник?
ephgraphic: (Default)

Ч.15 СТАЛЕВАРЫ


У двух сталеваров был роман.
Первый любил доменную печь, а она жгла его искрами. Второго тоже жгло искрами, но любил он школьную учительницу пения. Учительница носила круглые очки в тонкой оправе, да и сама была тонкая и хрупкая, как окалина - тронь её ломом и рассыплется. Но ему  не хотелось, чтобы она рассыпалась. Поэтому, когда учительница проходила мимо, сталевар замирал и затаивал дыхание, чтобы с ней ничего не стряслось ненароком. 
Но однажды, когда они случайно встретились в узком переулке, сталевар неожиданно заговорил с ней:
- Закурить не найдётся? - спросил он, широко улыбаясь.
Учительница попятилась и прижала к груди сумочку. Тогда сталевар смутился и вжался в стену, чтобы освободить дорогу. И учительница порскнула мимо и ичезла за углом.
- Шустрая какая! - удовлетворённо отметил сталевар и пошёл в пивную остужаться.
В пивной сидело много народу и было дымно, но он без труда нашёл столик, за которым его ждал Первый сталевар. На столе стояло несколько кружек пива и лежала вяленая вобла. Глаза у воблы был широко раскрыты, будто она чему-то удивлена, но для сталевара не было ничего удивительного, поэтому он уселся на лавку и облокотился на стол.
Первый сталевар пододвинул ему кружку и, подождав пока Второй пригубит, сказал:
- Не пара она тебе.
- Почему? - отозвался Второй какое-то время спустя.
- Вот ты, - сказал Первый, поднимая вверх пятерню. - Ты сталь льёшь, понимаешь?
- Ну... - ответил Второй, помедлив.
- А она...- сказал Первый, сжимая пальцы в кулак. - Ей лишь бы петь!
Второй поглядел на кулак с побелевшими костяшками пальцев и задумался.
- Понимаю! - сказал он наконец и, опорожнив залпом кружку, встал и направился к выходу.
Выйдя на улицу, он закурил и пошёл домой, но вскоре неожиданно для себя обнаружил, что стоит возле школьного забора. Он поднял глаза к окну, из которого по утрам звенел голос учительницы  в сопровождении хора школьников, но окно было наглухо закрыто и свет не горел.
- Ей лишь бы петь! - пробормотал сталевар, вцепляясь в прутья забора.
- Лишь бы петь! - повторил он и, вырвав один из прутьев из гнезда, согнул его в дугу.
- Не пара! - сказал он с горечью и, отшвырнув в сторону прут, решительно развернулся, чтобы идти домой, ведь время было поздним, а завтра на рассвете ему предстояло лить сталь!
ephgraphic: (Default)

Ч.14 ШКОЛА ЖУРАВЛЯ

По выходным, когда не нужно было никуда спешить, Фынь вставал, когда захочется, завтракал и шёл в парк, где можно было сначала погулять, а потом отдохнуть где-нибудь на лавочке, вдали от суеты и людских глаз. Особенно любил он мощённую булыжником площадь, затерянную в глубине парка среди многовековых дубов. Туда редко кто забредал и можно было спокойно посидеть, не опасаясь, что придут хунвейбины и устроят парад.
Вот Фынь и приходил туда, садился на лавочку и, сделав глубокий вдох, поднимал глаза, чтобы сосредоточиться на любимой статуе бетонного журавля с железными клювом, которая стояла на гранитном постаменте прямо в центре площади. Вообще-то, изваяние больше напоминало утку, но иероглиф на подножии гласил: "Журавль," - и спорить было глупо. Да, собственно, он и не собирался, а просто смотрел журавлю прямо в чёрные стеклянные глаза и забывал обо всём, пока не начиналась икота.
Когда это случилось впервые, Фынь немного огорчился, ведь икота - не самое приятное, что бывает с человеком на отдыхе, но потом обнаружил, что, когда он дома спускается в тайник и читает "Лунь Юй" под звуки речёвок на улице, то больше не икает, и, когда ночью уводят соседей - тоже.
Правда, не обошлось без осложнений - он неожиданно перестал икать вместе с товарищами на собраниях, даже тогда, когда товарищ Мо хмурил брови и решительно стучал кулаком по трибуне. А ведь это могли счесть проявлением неблагодарности и лишить права бесплатно трудиться.
Но выход из положения всё же нашёлся, хотя и не сразу - были взлёты, падения, что само по себе нередко приводило к икоте, а иногда даже подташнивало - но Фынь не отчаивался, поскольку И Цзын сулил удачу. Рассудив, что икать во время чтения - глупо, а не икать на собраниях - вредно, Фынь решил, что лучше уж икать в парке, но так, чтобы спазмы случались не самопроизвольно, а тогда, когда нужно, и стал упорно тренироваться. И вскоре врождённое трудолюбие дало свои плоды - не прошло и тридцати лет, как Фынь всему научился, и даже разработал собственный метод.
А когда партия задалась вопросом: "Разве коммунист должен быть бедным?" - Фынь сразу же всё понял и открыл частную школу, где стал учить всех желающих. А таких хватало, ведь икание успело стать традицией.
Вскоре Фынь разбогател, построил на свои деньги школу с просторными светлыми классами. В каждом классе - посередине - стоит журавль из бетона. Клюв у него железный, а глаза чёрные, стеклянные, размером с кулак. В школе преподают опытные наставники, которых Фынь обучил всему, кроме одного: до сих пор никто не знает, что Первый Журавль, который в парке, больше похож на утку из его родной провинции. Но этого и не должен знать никто, потому что, если тайное знание попадёт к недостойному - быть беде!
ephgraphic: (Default)

Ч.13 ДЖОННИ СМИТ


Шериф Джонни Смит развалился в потёртом кресле, положил ноги на стол и закурил.
- Вот, - подумал Джонни Смит, пуская кольца дыма, - поймаю Кривого Мо и на покой. С меня довольно! Ранчо куплю, коров... сапоги починю, Кэти давно уже к алтарю зовёт. Сколько можно, говорит, порядочной девушке в борделе служить? Хочу, говорит, тебе рубашки задаром стирать. Права. Провалиться мне на месте - права! Она у меня славная, экономная - с ней не пропадешь! Вот только Кривого Мо поймаю... - думал Джонни, глядя в пыльное окно.
За окном стоял полуденный зной, в белесом небе парил коршун, а по безлюдной улице пылил одинокий всадник на чёрном коне с лоснящимися от пота боками. На всаднике была выцветшая от солнца шляпа, нижнюю половину лица скрывал грязный платок, завязанный узлом на затылке.
- Ну и скотина! - размышлял Джонни, разглядывая хорошо знакомую фигуру. - Совсем обнаглел. Раньше без эскорта не заявлялся, а теперь в одиночку повадился. Сейчас нажрётся до беспамятства и опять пристрелит кого-нибудь или банк ограбит. Ему - что сиеста, что не сиеста - всё одно, ничего святого! Или пойдёт в окна палить, как в прошлый раз. Знает, скунс: пристрели его кто сейчас - некому с ним возиться. Гробовщик-то в тюрьме и скоро не выйдет. Нет, я, конечно, понимаю: гробовщик - не стекольщик, но по два бакса за стекло - это форменный грабёж! Вот уж кто настоящий грабитель. Нет, не зря я его упёк, пусть сидит, чтоб неповадно было!
- Господи, - думал Джонни наблюдая за тем, как Кривой Мо пинком открывает дверь в салун. - И когда всё это кончится?! Скукотища!
ephgraphic: (Default)

Ч.12 ХРОНИКА ИЮЛЬСКОГО ДНЯ


Июльское утро. Поле. Стог сена.

06.00. Заря. Солнце красит поле и стог розовым цветом. Стог отбрасывает на запад длинную тень, которая постепенно укорачивается и сдвигается к северу...

Июльский полдень. Поле. Стог сена.

12.00. Тень показывет на север.
12.05. Из стога выскакивает румяная селянка с серпом. В зубах у селянки вишенка. Одёргивая на ходу юбку, селянка стремится пожинать пшеницу. Мелькают стройные икры.
12.10. Из стога выходит пастушок с плетью. В волосах - соломинки. Пастушок смотрит вверх, чешется, щурится.
12.15. Пастушок щёлкает плетью - из стога появляется стадо коров. Коровы глядят на пастушка. 
12.20. Пастушок снова щёлкает плетью, и коровы бредут на соседнее поле с клевером. "То-то!"- говорит пастушок, достаёт из штанов дудочку и начинает играть пастушеские мелодии.
12.25. Из стога вылетает рой пчёл. Пчёлы повисают над стогом, жужжат, затем разворачиваются и летят в направлении медового луга с полевыми цветами.
12.30. В небе стрижи ловят насекомых и летят к гнёздам кормить птенцов. Но голодные птенцы кричат, не умолкая. 
12.35. На краю поля, над рощицей сгущается туча. 
12.40. Из рощицы на опушку выскакивает черкес верхом на вороном жеребце. Черкес спрыгивает с лошади, сбрасывает бурку и, зажав кинжал в зубах, танцует  народный черкесский танец. Сделав последнее па, он с криком: "Оба-на!" припадает на колено, эффектно разводя руками.
12.45. Черкес вскакивает на коня и исчезает в рощице.
12.50. Прилетает западный ветер. Помедлив, уносит тучу.
12.55. Очень хочется пить, но лень двигаться.
13.00. Тишина. Время не движется, и кажется, что стрелки прилипли к циферблату. Но это не так, ибо eppur si muove! - но медленно...

Июльский вечер. Поле.Стог сена.

20.00. Солнце скатывается к горизонту.
20.05. Поднимается ветерок, от речки тянет прохладой.
20.10. Из стога появляются нарядные девушки. Плетут венки и бегут к речке, чтобы оправить венки по течению - авось, кто выловит!
20.15. Из стога, приплясывая и хлопая ладонями по голенищам, выходят нарядные парни. Потряхивают чубами, переглядываются, улыбаясь. Разжигают костёр и, живописно разлёгшись вкруг костра, ждут девушек.
20.20. Девушки возвращаются, переглядываются, хихикая.
20.25. Парни встают и присоединяются к девушкам. Все, взявшись за руки, водят хоровод вокруг костра и мелодически поют песни.
20.30. Черкес из рощицы внимательно следит за происходящим.
20.35. Парни и девушки, разбившись парами, возвращаются в стог.
20.40. В чёрном небе появлятся месяц и звёзды.
20.45. В речных заводях начинается  лягушачий концерт.
20.50. На дальнем болоте одиноко кричит выпь.
20.55. Всё смолкает.
21.00. Месяц скрывается в облаках. Темно, только из рощицы сверкают глаза черкеса...

Июльская полночь. Поле. Стог сена.

24.00. Сверкание глаз прекратилось. Черкес спит.
ephgraphic: (Default)

Ч.11 МЕРИН ИЗ ТРУА

Давным-давно, когда миром ещё правили тираны, сивый мерин из Труа получил приглашение на королевский бал.
Отказываться было нельзя, и мерин решил привести себя в порядок. Искупавшись в речке, он подковал себя новыми подковами и пошел в парикмахерскую, где ему завили волосы, надушили кёльнской водой и вплели в гриву атласную ленту.
- Спасибо! - сказал мерин визажисту и, кинув последний взгляд в зеркало, отправился в Версаль.
Когда он пришёл, празднество было уже в разгаре. Поэтому он не стал перекуривать в корридоре с гвардейцами, а сразу направился в главную залу.
В главной зале горели свечи, играла музыка и танцевали разодетые в пух и прах придворные. Остальные пили прохладительные напитки в сторонке. В дальнем углу на троне сидел король в окружении фаворитов, а рядом - его мама в чёрном платье. За королём стояли младшие братья, которые смотрели на него недобрыми взглядами, потому что им тоже хотелось стать королями. Но он не хотел делиться властью, и они втайне надеялись, что он когда-нибудь заболеет и умрёт, и тогда они захватят власть в свои руки.
Мерин подошёл к королю и поздоровался с ним и его мамой. С братьями он тоже поздоровался - на всякий случай - и пошёл искать себе пару для танца. Вскоре, он увидел очень красивую женщину. Рядом с ней стоял молодой человек в рыжем камзоле и замшевых сапогах. Взгляд у него был фанатичный и было ясно, что он готов отдать жизнь за веру.
Мерин подошёл к женщине и пригласил на танец. Та, взглянув на молодого человека, поняла, что он мыслями не с ней, и приняла приглашение. Когда музыканты заиграли следующий танец, женщина взяла мерина под уздцы и они присоединились к танцующим.
Мерин танцевал очень хорошо, но всё равно чувствовал насмешливые взгляды придворных. Сначала он не понимал, в чём дело, а потом понял, что они смеются над его завитыми волосами. Тогда он пригляделся и увидел, что у всех остальных, кроме женщин, волосы - прямые.
Ему стало стыдно за свою причёску, но, будучи воспитанным кавалером, мерин закончил танец, отвёл женщину обратно и, что было духу, выскочил из залы во двор.На дворе он подышал свежим воздухом и немного успокоился, но на бал решил не возвращаться и пошёл домой. По дороге он купил немного овса, но не стал ужинать, а сразу лёг спать.
А ночью ему приснилось, что придворные смеются над его хвостом.
- Нет, вы только посмотрите на этот хвост! - смеялся один придворный, показывая пальцем, и все покатывались со смеха.
- Ничего смешного, - думал мерин, - хвост, как хвост. У других и такого нет.
Но придворный не унимался и мерин его лягнул, чем вызвал неодобрение окружающих, и ему опять стало стыдно. Но тут наступило утро, и он понял, что это - всего лишь сон.
Вечером после работы, к нему прибежал взволнованный визажист. Он рассказал, что вчера, когда мерин покинул бал, король с фаворитами убили много гугенотов и молодого человека - спутника женщины - тоже. Мерин, конечно, знал, что скрывается за красивыми нарядами и хорошими манерами придворных - что они жестоки, почти как аквариумные рыбки, но не до такой же степени!
Ему, конечно, было очень жаль гугенотов, хотя они и еретики, но, с другой стороны, он был рад, что вовремя ушёл. Убийцам ведь всё равно - гугенот ты или мерин.
Ему было жалко и молодую женщину, оставшуюся без спутника, который, хотя и был готов отдать жизнь за веру, тем не менее, мог ещё пожить немножко - никто бы от этого не умер.
И ещё он понял, что напрасно стыдился своей причёски, другие ведь, вон, на что способны!
ephgraphic: (Default)

Ч.10 ЗАМОК


- Завтра мы пойдем вслед солнцу и выпустим ветры! - сказал крепкий человек в меховой шапке с волчьим хвостом на затылке, и воины разошлись спать, чтобы на рассвете быть в седле.
Степным ураганом пронесутся они, всюду круша стены и уродливые каменные юрты, в которых ветры, заколдованные демонами, теряют силу и превращаются в запахи. А за ними потянутся телеги, гружённые золотом, и нарядные кибитки для бледных женщин с прямыми ногами - законной добычей воина. И каждый вечер человек в шапке будет глядеть на добычу и думать, что когда они придут в Сорбону, глупые студиозусы забоятся ржать над его prononciation, а мадам Лагранж забоится затыкать длинный нос от крепкого духа сына степей и запирать на замок круглоглазую мамзел Жули.
ephgraphic: (Default)

Ч.9 ПУГОВИЦА

Клода, владельца маленького кафе на улице Рю де Жюли, постоянно клонило в сон.
Посетителей почти не было: за одним столиком немолодая дама пила абсент, изредка наклоняясь к столу за порцией нюхательной соли, которую она вдыхала через трубочку с накрахмаленной салфетки; за другим - раскрасневшийся господин в твидовом пиджаке шёптал что-то на ушко миловидному юноше с напомаженными волосами.
Клод старательно полировал тряпкой стойку, но это не помогало - глаза продолжали слипаться. Тогда он отложил в сторону тряпку, сделал себе двойной кофе и вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Как назло, мимо прокатила малолитражка, выпустив ядовитое облачко дыма.
Клод поморщился, отпил глоточек и посмотрел направо. Он увидел двух школьниц в красных платьицах с оборками и черных сетчатых колготках. Школьницы, стуча каблучками, перебежали дорогу и скрылись за шёлковыми шторами адвокатской конторы по соседству.
- Школьницы... надо бы наведаться, - машинально подумал Клод, - интересно, который час?
В тот же миг часы на городской ратуше медленно пробили два раза.
Клод сделал ещё один глоток и посмотрел налево. По противоположной стороне улицы приближались двое полицейских. Они двигались медленно, останавливаясь в дверях магазинов, откуда любезные хозяева протягивали им что-то в руках. Содержимое рук переходило к младшему по званию - кажется, сержанту - и исчезало в карманах офицера. Если хозяин смущённо разводил руками - офицер смотрел на сержанта, тот делал шаг к витрине, взмахивал тростью, и тротуар покрывался россыпями блестящих осколков.
Клод допил кофе и собирался уже вернуться за стойку, как вдруг ему показалось, что что-то не так с верхней пуговицей сержантского мундира. То есть, пуговица, конечно, имелась, но не прямо под стоячим воротником - где должно, - а смотрела вбок, как если бы была расстёгнута.
- Не может быть! - подумал Клод, но решил не торопиться с выводами и, укрывшись в тени афишной тумбы, стал ждать.
Когда полицейские приблизились, Клод понял, что зрение его не обмануло - пуговица действительно была расстёгнута, и, хотя она была красива - как всегда - и до блеска начищена, ему отчего-то стало не по себе.
Первым желанием было - подать знак блюстителям порядка, - указать на недоразумение, но тело вдруг отказалось слушаться, а через минуту стало уже поздно - полицейские свернули за угол, и пришлось возвращаться к работе.
День прошел как во сне. Клод механически наливал, принимал деньги, отсчитывал сдачу, опять наливал, улыбался, не видя кому - он даже негра обслужил, обслужил и не заметил, - всё стояла перед глазами пуговица и не давал покоя вопрос: как такое могло случиться?
Домой вернулся поздно, про школьниц забыв начисто. Долго сидел в темноте, не раздеваясь, потом повалился в кровать. Ночью ворочался, вставал, пил воду из графина, возвращался в постель, но сон не шёл. Проклятая пуговица, сколько он ни пытался застегнуть её мысленно, никак не поддавалась, силы таяли и он чувствовал, что тонет, в наплывающем откуда-то из глубины живота, предчувствии беды.
К рассвету Клод забылся, а утром от ночных кошмаров не осталось и следа.
Но когда он, гладко выбритый и надушенный, в канотье и с эдельвейсом в петлице, был уже практически в дверях, стало ясно, что предчувствие его не обмануло - по радио сообщили: генерал де Голь приказал армии оставить Алжир.
ephgraphic: (Default)

Ч.8  ГРАНЬ

Однажды, погожим летним днём, некто по имени Корф решил, что пришла пора стереть грань между городом и деревней. Он сел в троллейбус и отправился на край города - на поиски. Сойдя на конечной, Корф очутился в центре большой лужи, прямо над собственным отражением на фоне покосившихся изб и бездонного  неба с белоснежными облаками. Ландшафт, столь любимый художниками, свидетельствовал, что грань уже близко и он, не медля, двинулся дальше. Вскоре Корф увидел жещину в фуфайке, которая красила забор свинцовыми белилами.
- Вы по делу или как? - не оборачиваясь спросила женщина, когда Корф приблизился.
- Да вот, грань ищу, - ответил Корф, краснея от мысли, что у неё, верно, глаза сзади.
Но глаз сзади у неё не было, поэтому она просто обернулась и внимательно посмотрела на Корфа.
- Грань, говоришь? Погоди, я мужа кликну, - сказала женщина, думая, что вот - завидный жених для дочки.
На шум вышел бородатый мужчина в рубахе навыпуск, с топором. Он сразу всё понял, но решил не торопиться с выводами, а поспрошать молодого человека на предмет серьёзности его намерений.
- Могу я чем-нибудь помочь? - спросил мужчина Корфа, учтиво трогая лезвие.
- Если Вас, конечно, не затруднит! - ответил Корф и доложил, что ищет грань на предмет её стирания.
- Ну наконец-то! - обрадовался мужчина. - Я бы и сам того... но мне нельзя. Да вон она, виш - блестит? - добавил он, показывая пальцем в просвет между избами.
Поблагодарив за инструктаж, Корф пошёл в указанном направлении. Чем дальше он двигался, тем ярче было свечение, а воздух - благоуханнее. Наконец, когда благоухание сделалось невыносимым, а свечение нестерпимым, Корф увидел грань.
Что это была за картина! - грань, треугольная в сечении, в три локтя высотой, была сплошь из драгоценных камней! Она змеилась среди картофельных грядок и терялась вдали, среди живописных холмов и тенистых рощиц, которые ещё ждут своего Пришвина, когда тот улучит минутку. По обе стороны грани в изумрудной траве паслись овцы, а среди них важно расхаживали железные куры, механически клюя яшму. Поэтому Корф не сразу заметил некрупного, размером со среднюю пуму, ворона, который был уже на грани, помешивая что-то в котелке деревянной ложкой. Перед ним на газетке лежали свежие лучок с редиской и крутые яйца.
- Присаживайся, яхонтовый - сказал ворон Корфу, будто они знакомы. - Сейчас и картошечка поспеет, - улыбнулся он, откупоривая бутыль с зеленоватой жидкостью.
- Спасибо! - ответил Корф. - Но я по делу.
- А-а, понятно! - сказал ворон разочарованно. - Ну что ж, тогда рекомендую,  - добавил он, доставая из-под крыла моющее средство и щётку. - За червонец отдам.
- Во даёт! - подумал Корф, но не стал торговаться, взял средство и, засучив рукава, принялся за дело.
Работал он споро, но сколько ни тёр грань, она не уменьшалась, а только сияла ярче, и вскоре стало ясно, что за раз не управиться. Тогда он вытер пот, набил карманы смарагдами, которые россыпями лежали в траве по обе стороны грани и, попрощавшись с вороном, отправился домой известной дорогой. Там его уже поджидал знакомый мужчина, а из дома как бы случайно выходила нарядная девушка с лейкой. Девушка полила цветок, покачала бёдрами и вернулась домой.
- Ну как, получилось? - поинтересовался мужчина.
- Что Вы! Там работы - невпроворот. Завтра опять собираюсь! - сказал Корф, провожая девушку взглядом.
- Ну-да, ну-да, конечно! - согласно закивал мужчина, и, хотя он знал, что грань можно стереть только раз в жизни, решил промолчать, потому что его жена - если ей что в голову втемяшится... В общем, лучше в таких случаях промолчать!
- Надо завтра альпеншток захватить - набрать рубинов для аквариума, - подумал Корф, садясь в троллейбус. - А девушка, девушка-то хороша! Если она ещё и верблюдов первым делом напоит - женюсь. Как пить дать - женюсь!
ephgraphic: (Default)

Ч.7 МУФОЙ


На улице было слякотно, а в доме - тепло, и с алтаря  у восточной стены  пахло благовониями. С западной стороны  на невысоком помосте сидел Учитель Чжуан. Перед ним  на деревянном полу - ученики. Перед каждым учеником на подставке стояла тушечница и лежали стопкой листы рисовой бумаги. Ученики держали наготове кисти, чтобы не мешкая зафиксировать изречённое Учителем.
- Аднады мнешнилшашон, - сказал наконец Учитель, поглаживая седую бородку.
И ученики зашуршали кистями, выводя иероглиф "Однажды мне снился сон".
- Фошне япыл... - продолжал учитель, всматриваясь в жужащую чёрную точку, которая раз за разом пыталась пробить бумажную прегородку -... муфой.
- Во сне я был бабочкой? - переспросил Ли Пен, вызвав неодобрение учеников, а Вэн Ли даже схватился за веер, чтобы отвесить наглецу подзатыльник.
Но Учитель Чжуан не рассердился.
- Папочкой, папочкой! - ласково подтвердил он, закрывая глаза.
И кисти вывели иероглиф "Бабочкой".
Пока учитель спал, ученики изучали конспект, стремясь постигнуть смысл изречения. Наконец Учитель открыл глаза.
- Кадая прашнулша... - сказал учитель, пожевав губами, - ...где я? - спросил он вдруг отчётливо, с удивлением вглядываясь в почтительные лица учеников.
- Когда я проснулся, я не понял - кто я... - прошептал Ли Пен, втягивая голову в плечи. И вовремя! Потому что Вэн Ли запустил в него веером, но промахнулся.
- Та, та! Ктоя, ктоя! - радостно закивал Учитель, снова подтверждая подсказку Ли Пена, - Ктоя, Тшуан, имнешнитша, што япапочка или папочка, иейшнитша, штоона Тшуан! - как можно быстрее закончил он, понимая, что страсти накалены до предела.
Последняя фраза Учителя потрясла учеников, но вскоре они пришли в себя и, обмакув кисти в тушечницы, записали каллиграфически: "Когда я проснулся, я не понял - кто я: Чжуан, и мне снится, что я бабочка или бабочка, и ей снится, что я Чжуан?"
Закончив работу, все посмотрели на Учителя. Тот спал, утомлённый долгим уроком.
Тогда все переглянулись, собрали свои записи, стараясь не шуметь, на карачках проследовали в смежное помещение, и Вэн Ли задвинул перегородку.
Расходились молча. На улице лил дождь, но плохая погода не могла омрачить Вэн Ли хорошего настроения, ведь урок выдался на славу!
- Подумать только! - размышлял Вэн Ли. - Вот уже долгие годы Учитель рассказывает эту историю, и каждый раз по-новому. Невероятно! А этот дерзкий мальчишка Ли Пен - он так ничему и не научился! Внуков бы постеснялся, что ли!
Но даже невесёлые мысли не могли испортить Вэн Ли вечера, ведь скоро он будет дома, переоденется, выпьет горячего чая, поест риса приготовленного, кажется, пра-пра-правнучкой, вздремнёт часок-другой, а потом проснётся и будет размышлять о том, что же такое: муфой?
ephgraphic: (Default)

Ч.6 СЕРДЦЕ КОЛОБКА

С годами Колобок стал хуже видеть, но это ему ничуть не мешало - жизнь за печкой, куда его в своё время закатила судьба, не требовала остроты зрения.
Ранка на боку, полученная при ударе об угол скамьи, когда он уходил от Дедушки и Бабушки, зарубцевалась и нисколько не беспокоила - за печкой было тепло и сухо, и свежий организм легко перенёс потрясение.
Характер у Колобка был дружелюбным и он без труда наладил добрые отношения с новыми соседями: двумя паучками и сверчком, которые тоже были нрава кроткого и приняли Колобка как родного.
Большого паучка Колобок почти не видел - тот всё время где-то пропадал, изредка возвращаясь под большой мухой, неторопливо трапезничал, а потом забирался в дальний угол, где бы его никто не потревожил, чтобы тщательно переварить пищу и набраться сил перед новым походом.
Паучок поменьше, похоже, был аскетом. Во всяком случае Колобок ни разу не видел, когда и чем тот питается. Дни и ночи напролёт он плёл свою паутину и, в конце концов,  так заплёл свой угол, что тот стал выглядеть пуховым.
Однажды аскет выбрался из своего угла и, не говоря ни слова, сплёл гамак, в котором Колобок и расположился со всеми удобствами. Долгие часы лежал он в гамаке в ожидании редких визитов первого паучка, скрашивая время наблюдением за кропотливым искусством второго, и монотонными криками третьего соседа - невидимого сверчка, который пел о чём-то своём из щели, не умолкая ни на миг.
Время от времени с другой стороны печки доносился тихий шум и запахи, но Колобка они мало волновали - с прошлым он порвал окончательно и особых сожалений не испытывал.
Но однажды, услышав по другую сторону очень сильный шум, Колобок решил прервать своё добровольное заточение. Он неторопливо выбрался из гамака и подкатился к самому краю щели, через которую когда-то проник в свой нынешний мир.
В комнате пахло чем-то очень родным, но непривычно яркий свет мешал видеть происходящее. Когда глаза привыкли к свету, Колобок увидел на прежнем месте стол, на столе: самовар, банка с вареньем и два блюда, на одном из которых лежали пироги, а на другом - у Колобка тихонько ёкнуло сердце - лежали горкой свежие и румяные, новоиспечённые колобки!
"Ну что ж, - подумал Колобок, - потехе час! Пора возвращаться," - но в тот же миг, когда он увидел, как аппетитно уплетают Дедушка с Бабушкой свежее поколение его сородичей, он непроизвольно оглядел свои почерствевшие и потрескавшиеся бока, свою давно небритую щетину - всю в пыли и облаке паутины, и сердце его, впервые за долгие годы пронзила мысль: "Жизнь прошла даром!"
ephgraphic: (Default)

Ч.5 МОЛИТВА

Моисей Соломонович тяжело опустился на стул и утёр рукавом пот.
Как он ни старался, что ни придумывал - ничего не помогало. Ходил ли в косоворотке навыпуск, смазывая голову лампадным маслом, надевал ли лапти - всё зря. Рука, при попытке осенить себя крестным знамением, выстреливала пионерским салютом.
Он пробовал  задействовать левую руку,  держа правую за запястье, но стоило ему поднести пальцы ко лбу, как его тотчас начинало раскачивать взад-вперёд, а вместо: "Отче наш..." выскакивало, непонятно откуда взявшееся: "Барух ата..."
Кого он только ни спрашивал, что это за "барухата"? - все только чесали в затылке или разводили руками.
Однажды, совсем отчаявшись, Моисей Соломонович нахлобучил бескозырку, зажал в зубах ленточку, и, собрав волю кулак, бросился на образа, как, бывало, на фронте - в атаку, но не рассчитав усилия, пребольно ударился об угол стола, и о подобных способах захода на молитву пришлось забыть.
От жены ему тогда здорово влетело! Она и раньше не одобряла его духовных поисков, а тут, воспользовалась случаем по полной программе: начала с расшибленного каким-то дураком лба, а завершила сломанной антикварной мебелью, чем довела Моисея Соломоновича до предынфарктного состояния. Правда, сама же потом валерьянкой и отпоила, а долечила форшмаком и цимесом, и с тех пор кардинально поменяла тактику.
Во-первых, ни капли спиртного - с сердцем не шутят. 
А во-вторых, стоило ей почуять, что муж обессилел, как кухонная дверь отворялась и комната наполнялась таинственными ароматами, потом звучала ода штруделю или фаршированной рыбе, а когда воля Моисея Соломоновича была окончательно сломлена, Софочка появлялась в дверном проёме собственной персоной, и Моисей Соломонович, не говоря ни слова, шёл на кухню, ел всё, что чудесным образом появлялось на столе, запивал чаем с конфетами и мирно засыпал в кресле.
Вот и сечас, после очередного фиаско,  когда жена явилась ему - миниатюрная и царственная в своём бархатном халате с вензелем, Моисей Соломонович встал и покорно проследовал к столу.
- Да чтож это такое? - думал Моисей Соломонович, кушая фаршированную рыбу с хреном, - фронт прошёл, рельсов на Колыме проложил немеряно - тоже работа не из лёгких, курить бросил, а тут - молитва всего-навсего, и такой облом!
- Ладно, - продолжал Моисей Соломонович, - где наша не пропадала! Прорвёмся! Только вот, - вдруг спохватился он, осушая очередную рюмку, - почему она сегодня не потребовала папаху снять? А водочка, водочка-то по какому поводу?

Profile

ephgraphic: (Default)
ephgraphich

April 2011

S M T W T F S
     12
345 6789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 06:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios